ПЕРЕВОДЧИК.ГЛАВА ВТОРАЯ.

Начало книги, глава первая, здесь.

Ну вот, наконец я в автобусе.

В восторге от своего нового приобретения — все время так и хочется приоткрыть коробку и полюбоваться этим чудом обувного дизайна, но вдруг помнутся перья? Надо успокоиться. До Эспоо где-то полчаса езды и, если я буду беспрестанно заглядывать в коробку, я обязательно что-нибудь испорчу. Или сидящий рядом со мной банковского вида дядька с непробиваемым лицом агента КГБ решит, что у меня не все дома…  

Кстати о доме, о нашем с Лизкой доме, довольно просторном таунхаусе с окнами на море. Меня всегда очень забавляет реакция моих русских гостей на наше жилище — «Вот живут же эмигранты! Вот это государство!». Я обычно даю им вдоволь навосторгаться, а затем охлаждаю их пыл подробным описанием тех домов, в которых действительно живут эмигранты … благо у меня есть об этом достоверное представление.

А как же мы с Лизкой попали в этот район уютных двориков с фонтанами, где на парковках стоят такие машины, на которые иногда даже страшно дышать?   Вот я вам как раз и расскажу, пока еду… заодно отвлекусь от беспрестанного заглядывания в обувную коробку.  

А дело было так.  Несколько лет назад, после развода, мой финский бывший муж решил воспользоваться моей полной неосведомлённостью в каких-либо законах и завалил меня грудой всевозможных счетов, предлагая их мне оплатить. Я почувствовала неладное и отказалась, после чего бывший благоверный стал настойчивее и начал угрожать мне полицией и другими возможными способами приструнить незаконопослушных.

Перепугавшись, я отправилась к юристу, трясясь одновременно по двум причинам: придётся ли действительно платить (интересно чем?!) и сколько возьмёт за консультацию юрист.

Наши с Лизкой доходы в то время были настолько скромными, что поездка из окраинного Вантаа в Хельсинки на автобусе была с экономической точки зрения серьезным проектом.  

Когда я вошла в приёмную одной частной юридической фирмы, моим первым желанием было сбежать.

Контора занимала половину второго этажа старинного особняка в центре, её украшали толстые ковры, бархатные старинные диваны и картины в тяжёлых позолоченных рамах. Самое неприятное заключалось в том, что, мв виду своей излишней осведомлённости в области искусства, я сразу поняла, что эти картины — подлинники. А такая роскошь интерьера непременно отражается на представляемом клиенту счете .  

Я начала сжиматься в размерах уже у переговорного устройства при входе в подъезд, достигла пятидесяти процентов от собственного объёма у столика секретарши в блузоне и очках от «Шанель», вдавилась в бархатный диван, уменьшившись ещё вдвое, поэтому, когда юрист, к которому я заказала время, вышел мне навстречу в коридор, то не сразу меня разглядел.  

Очень высокий, спортивного вида джентельмен, согнувшись почти пополам, пожал высунувшуюся откуда-то из глубоких недр дивана ледяную дрожащую руку. Встав, я едва достала ему до подмышки, что его как-то стразу заметно растрогало и расположило ко мне — маленькая испуганная женщина.

Я покорно поплелась за ним в кабинет, по площади превосходивший всю мою городскую квартиру вместе с балконом, заставленный почему-то чучелами птиц и животных. Из которых одно страшенное чучело вороны чуть не обернуло меня в паническое бегство и помогло наконец понять, что люди имеют в виду, когда говорят «его выпотрошили юристы». Кроме этих сомнительных предметов дизайна кабинет от пола до потолка был занят книжными полками, содержащими полный свод законов Финляндии и другие подобные издания. Прочитавший хотя бы названия всех этих книг на корешках завоевал бы в моих глазах огромное уважение.  

Назвавшийся Йонатаном (свою шведскую фамилию он как-то странно и неразборчиво прожевал) юрист предложил мне сесть, очень красиво отодвинув одной рукой тяжелый стул, который я и двумя руками не смогла бы оторвать от земли, уселся напротив и, нацепив смешные круглые очки, которые ему безумно шли, принялся очень внимательно изучать протянутые ему мною требования ненасытного бывшего супруга, изложенные на нескольких страницах очень густым текстом.  

По прочтении сего документа он вздохнул и вдруг, несказанно меня удивив, сильными руками разорвал стопку бумаги на мелкие кусочки, после чего широким жестом отправил их в мусорный ящик. 

  — Я рекомендую Вам проделывать то же самое с каждой бумажкой, приходящей от Вашего бывшего мужа. — Да что же Вы так дрожите? Воды? — с узумлением спросил он.  

Вид у меня действительно был довольно-таки жалкий. Не успев утром вымыть голову я наскоро заплела полудлинную жирную косицу, а припухшие красные глазки (не от слёз, пролитых из-за развода, а от вчерашнего посещения подружек , привезших с собой несколько бутылочек винишка) видимо вызывали у собеседника мысль о глубоких и благородных страданиях.

Этакая «васнецовская Алёнушка», только с признаками похмелья.

К тому же меня нестерпимо продолжал мучать вопрос: сколько же этот юрист с меня за такую своеобразную консультацию возьмёт? 

Испуганный Йонатан принёс мне стакан воды и мы разговорились. Он оказался просто замечательным собеседником, умевшим, как со свойственной его профессии внимательностью слушать, так и очень живописно говорить. А его нежнейшей страстью неожиданно для меня оказалась … Россия! Вот его и тронула моя просаленная косица…

Он обожал русских классиков, в особенности Чехова, был в восторге от русского искусства и, как все убеждённые фанаты России, считал верхом нирваны никому не удающееся «постижение загадочной русской души».  

Мы проболтали почти час, он попросил в случаях притеснений со стороны бывшего супруга звонить ему и на всякий случай записал мой телефон. Я так и не набралась храбрости спросить о стоимости консультации и несколько дней в легком оцепенении ждала счет. Но, как выяснилось позднее — этот визит мне ничего не стоил. Как сам Йонатан потом объяснил, ему же не пришлось вести никакого дела…  

Через несколько дней он неожиданно позвонил и спросил, не надоедает ли мне бывший муж. Я поблагодарила и ответила, что тот, по-крайней мере, затих. Йонатан немного посопел в трубку, пробормотал несколько совершенно неопределённых вежливостей (в стиле «как приятно быть полезным») и на этом наш содержательный разговор закончился.  

Ещё через несколько дней он опять мне позвонил, спросил вновь про мужа, и, услышав мои уже удивлённые заверения о том, что всё в порядке, начал мяться, никак не решаясь что-то сказать.

Наконец, предварительно ровно десять раз очень доходчиво объяснив мне, что он обычно так никогда с клиентами не поступает, застенчивый защитник обижаемых жён пригласил меня с ним как-нибудь поужинать.

Я ужасно обрадовалась — он же такой замечательный: спокойный, симпатичный да ещё и Россию любит… Я как-то больше привыкла к некрасивым окрикам, оповещающих всю автобусную остановку о моей принадлежности к древнейшей профессии, или к исподлобья смотрящим на меня дамам в конторах, подозревающим меня в очередной попытке ограбить доверчивое финское государство, чем к интересующимся русской культурой, что впрочем было не удивительно, ведь любители России вряд ли станут кричать в общественных местах: «Люблю Россию я!».  

Я утешила Йонатана, что вовсе его клиентом не являюсь, чем его сразу успокоила. Мы ещё добрые полчаса мило беседовали о том-о- сём, после чего договорились встретиться на выходные и поужинать вместе.  


Мы с Лизкой жили тогда в наспех вымоленной у города малюсенькой квартирке в Вантаа.

Сразу после развода я наивно решила найти нам частную квартиру. Уселась за стол, заваленный газетами с объявлениями о недвижимости, и начала названивать по всем более или менее подходящим объявлениям, единственным критерием отбора которых была цена.

Ответы были удивительно однообразны. Как только я со своим звучным славянским акцентом спрашивала, свободна ли квартира, квартира тут же оказывалась занятой. Я долго размышляла об удивительном спросе на аренду, пока до меня не дошло в чём дело. Некоторые владельцы квартир, впрочем, давали мне высказаться несколько подробнее, до того момента, как я бодро сообщала им, что являюсь на данный момент безработной матерью одиночкой. Один же дядечка с приятным интеллигентным голосом, очень терпеливо меня выслушавший, объяснил, что не хочет делать из своей квартиры бордель.  

От знакомых я узнала, что могу получить квартиру от города. А так как никаких требований к району я не предъявляла, мы с Лизкой довольно быстро переехали в удивительную многоэтажку.  

Наш дом напоминал огромный постоянно движущийся муравейник с муравьями самых различных цветов и размеров. В нашем дворе можно было увидеть деятельных китайцев, постоянно носившихся по каким-то своим делам или усердно что-то чистящих; собравшихся стайкой и напоминающих чёрно-белых сорок темпераментно галдящих арабских женщин, толкающих коляски с очаровательным потомством похожих на яркие орхидеи индийских дородных мамочек. Из некоторых окон нашего двора доносились красивые и громкие греческие песни, а из квартир сомалийцев шли озадачивающие европейское обоняние ароматы каких-то восточных приправ. Неуклюжие цыганки в своих знаменитых непомерных юбках постоянно ругались во весь голос, обвиняя друг друга в чём ни попадя, задумчиво и устало плёлся с работы тихий эстонский водитель автобуса в своей синей форме, регулярно раз в неделю набиравшийся и колотивший свою грустноглазую жену.  

Ну а дети, игравшие во дворе, и вовсе представляли собой необычайную картину: было очень интересно слушать, как они все орали по-фински, кто с акцентом, а кто уже и без, а особенно было весело наблюдать, как мамаши нашего двора разбирали их по домам под вечер.

Меня всегда необыкновенно удивляло, как из этой, похожей на движущееся лоскутное одеяло, кучи отпрысков мамочки всегда сподабливались вытянуть руку или ногу именного собственного ребёнка.  

Нетрудно себе вообразить выражение лица Йонатана, когда он въехал в этот, скажем, не совсем обыкновенный финский двор на блестящей новенькой машине забирать меня в ресторан. Да и головы всех присутствующих сразу повернулись к энергично поднявшемуся из машины высокому джентельмену, одетому в серый в полосочку костюм и светлую, хрустящую от свежести рубашку, оставленную для придания элегантной небрежности без галстука.

Во дворе стало ОЧЕНЬ тихо.

Собственно благодаря этой странной для нашего двора тишине я и выглянула в окно и увидела Йонатана и роскошный «экипаж». Я была вымотана двухчасовым сеансом примеривания одежды, как своей, так и лучшей приятельницы, не пожелавшей оставить меня в беде, и необыкновенна расстроена, увидев, что одеть абсолютно нечего.

Поглядывая из окна во двор, где Йонатан уже начал нервно протирать белоснежным кусочком замши очки от солнца, я решила, что маленькое «платье-футляр» ещё никого никогда не подводило, оделась и, взгромоздившись на огромной высоты каблуки, проковыляла во двор.  

Моё появление с высокой причёской и ярко красной губной помадой тоже не прошло незамеченным. Действие уже начинало смахивать на посещение голливудскими звёздами родной маленькой деревни в африканской саванне, откуда, преодолевая всевозможные преграды, они пробились к славе, и жители которой не узнают теперь в этих двух людях тех голопопых ребятишек, которые когда-то копошились здесь в глине.  

Сидевший у подъезда на скамеечке наш дворовый пьяница, или «местный дурачок» (наличие хотя бы одного такого алкоголика на один многоэтажный дом необходимо!) незамедлил проснуться от глубокого сна и приветствовал меня, как обычно, фразой следующего содержания:  

— Здравствуй, эстонская шлюха!  

— Русская, — тоже привычно поправила я его с лёгкой укоризной.  

Йонатан открыл рот.  

В дальнейшем, он сжимался в размерах всякий раз, когда увозил нас с Лизкой с нашего двора и выглядел извиняющимся, привозя нас обратно. И, через некоторое время, то ли устав от назойливого внимания, то ли действительно желая о нас позаботится, он предложил нам взять в аренду квартиру его друга, находящуюся в одном из самых престижных районов Эспоо, деликатно сказав, «что там нам будет спокойнее». На мой естественный вопросы о цене за аренду он ответил, что все уладится — квартира была куплена для дочери друга, которая учится за границей, и очень давно пустует … все как-то забывали сдать. Бывает же такое…  

Как раз в то время в нашей славной Хакунила (немножко неблагополучный район, без обид местному населению, прим.автора) финские и сомалийские подростки начали выяснять, кто здесь главный, при помощи летящих через дорогу булыжников. Так что каждый поход в магазин был довольно-таки экстремальным занятием. Интересно, что победителя найти никак не удавалось — сомалийцы кидались темпераментнее и чаще, а финны лучше целились.

Одновременно ни с того ни с сего на Лизку ополчилась разноцветная малышня нашего двора и стоило ей высунуться во двор, как в нее щедро летели горсти песка, мелкие камешки и вопли «рюсся» (притом сильнее всех вопила Даша из Выборга). Цыганки надрывались день ото дня всё сильнее, от всемозможных приправ у меня уже начало течь из носа, и мы не стали долго колебаться — со словами «хуже не будет», начали упаковываться.

Арендованный нами микроавтобус, не заполненый нашим добром даже на одну треть, перевез нас, минуя несколько «классовых поясов», в просторный таунхаус в районе, где я была единственным клиентом небольшого продуктового магазина, говорившим не по-шведски, а по-фински.    


Ой, даже половины пути пока не проехали … тогда я расскажу Вам еще кое что про Йонатана… про нас с Йонатаном, вернее, — честное слово он этого заслуживает.    

… Йонатан был немного слишком правильным и суховатым, но все-таки очень милым.

Он долгое время был женат, но жена его слишком увлеклась карьерой, становилась все более резкой и нетерпеливой, коротко стригла волосы и носила точно такие же мужские костюмы, как и ее муж. Йонатан как-то незаметно превратился сначала в ее терпеливого соседа, а потом в задумчивого холостяка, переехавшего в свой домик и мечтающего о доброй, спокойной длинноволосой женщине, пекущей ему блины.  

Ему попался в руки томик какого-то русского классика, который он начал читать от скуки, а потом увлёкся российскими великими литераторами не на шутку.

Вот они где, оказывается, попрятались, длинноволосые женщины с блинами! Толстовские роскошные красавицы, знаменитые тургеневские барышни, нежные и невинные «бедные Лизы» и прочие необыкновенные представительницы лучшей половины человечества, созданные больным воображением русских ипохондриков всех времён, пленили воображение нежного романтика.  

Наблюдая, как люди целыми днями льют перед его глазами друг на друга ушатами и прочими объёмными предметами домашнего обихода грязь, а пообещавшая верность и любовь супруга готова зарезать своего бывшего возлюбленного из-за запасных колёс от машины, он должен был найти какое-то уравновешивающее средство, чтобы не превратиться в непереубеждаемого циника.

Его внутренний мир должна была спасти красота. И, желательно, женская.  

Но с реальными русскими красавицами ему никак не удавалось встретиться. К его большому разочарованию, бывшая на виду и доступная для знакомства часть русских женщин была уж слишком доступной и вовсе не для такого знакомства, о котором мечтал Йонатан.   Выходившие вечером на охоту завсегдатайки бара «Микадо» из всех черт, описываемых русскими классиками имели только две: синяки под глазами, причём чаще не от травм душевных, а от физических, и сносное владение русским языком, впрочем, не всегда литературным.  

Он усердно посещал всевозможные концерты и спектакли с участием русских артистов, отправился на курсы русского языка, съездил несколько раз в Петербург, но случая свести знакомство с российской барышней ему никак не представлялось.

В отчаянии он даже как-то заглянул на сайт с так называемыми «почтовыми невестами», но объявления в стиле: «175-55, 95-65-95, блондинка, 22 года, наполненная до краёв неизлитой ни на кого любовью, любит до глубины души Финляндию (а также Швецию, Данию, Норвегию, Америку, Турцию и просто не может устоять перед красотами Испании), хочет познакомиться с состоятельным иностранным джентельменом для создания чудесной семьи, основанной на бескорыстной любви и взаимном уважении. Рассмотрит также предложения о работе няни, официантки и танцовщицы в баре. Ответы по-адресу Нижний-Забубенск, улица Октябрьской Революции, Катюше». Не совсем романтично.  

Наш герой читал, что в Хельсинки проживает огромное количество русских эмигранток, только вот места нахождения их популяций были ему неизвестны.

Но на ловца, как известно, и зверь бежит — и вот ему и повезло. Так он по-крайней мере, считал сначала…  

Всё было бы просто замечательно, но меня не покидало чувство, что я вовсе не соответсвую радужно-романтическим ожиданиям Йонатана.  

Он не знал, что в Петербурге я считалась «ненормальной феминисткой», и некоторые мужья моих лучших подруг категорически запретили им со мной общаться, потому что после наших встреч жены их устраивали грозные бунты, грозящие отправить ко дну даже самые прочные корабли семейной жизни. Но тогда мой феминизм был еще в зародыше. Оказавшись в же в Финляндии, я совсем перестала понимать, почему кто-то должен заниматься интересными проектами и спасать человечество, а кому то нужно весь день топтаться у дурацкой плиты и носится по дому с метлой, к вечеру начиная напоминать Бабу-Ягу.  

Йонатан же, казалось, все время ждал, что я сделаю или скажу что-то «типично- русское», желательно безрассудное и романтичное. С интересом исследователя, застывшего над банкой с очень редкими мухами, он изучал наш с Лизкой быт, и выглядел крайне обескураженным, слушая, как Лизка, вместо русских напевов, гремит удалую песню про славного и упорного финского паука, а моя книжная полка, вместо кружевных романов, забита финноязычной литературой типа «Маркетинг и основы управления туристическим предприятием».  

Я начинала зевать, когда Йонатан на корявом русском пытался читать мне стихи, потому что натура я абсолютно не поэтическая. Мне больше нравилось часами разглядывать газеты с голливудскими сплетнями и доскональными сведениями о том, кто из звёзд сколько себе отрезал и откуда.  

Блины я пекла крайне редко и вообще старалась обойтись замороженными полуфабрикатами. Терпеть не могу часами танцевать по кухне, как нормальные русские хозяюшки, в пару и в чаду, поругиваясь и дуя на обожжённые пальцы исключительно из желания наблюдать, как рыбно- креветочно-пармезанный рулет в кисло-красном соусе из левой ноги таиландской лягушки за считанные минуты исчезает в прожорливых утробах голодного семейства, оставив счастливой кулинарке груду вымазанных не пойми в чём разнообразных кухонных принадлежностей и чувство, как у Пятачка, державшего весь день красивый воздушный шарик за верёвочку и случайно выпустившего его.  

Вечерам у камина я предпочитала шумный бар. Вместо прямых гладких волос любила богемно-растрёпанные клочки, являющиеся тогда, на мой взгляд, необыкновенно сексуальными. Я терпеть не могла строгих и скучных бежевых платьев в стиле Наташи Ростовой и бегала в неприкрывающих пупок майках и драных джинсах. И вместо того, чтобы загадочно и грустно, подняв на собеседника туманные глаза с поволокой, сказать » Ах, душечка, я нынче что-то вовсе не голодна…» могла не сходя с места слопать целый кебаб с двумя наполнителями.  

Наши отношения всё чаще стали напоминать мне о диалоге тётушки и племянника из знаменитого российского фильма «Граф Калиостро»:  

«- Ну как же, тётушка, представьте, вот предмет моих романтических грёз, нимфа, сильфида, возьмёт и велит подать на обед лапшу! — говорит тётке томный дворянский отпрыск.  

— Ну а почему же лапшу? — отвечает неромантичная тётушка. — Да и какой же изъян в лапше-то?»  

Влюблённость Йонатана во всё российское меня уже так не радовала. Так не радует нормальную женщину влюбленность маньяка, каждый вечер прибивающего к забору любимой принесенную в жертву кошку.

Особенно меня выводило из себя его настойчивое нежелание принять того факта, что Россия — это не только литература, живопись и сильфиды в пачках, но и жуткий мат и загаженные подъезды, что, доезжая на трёх видах транспорта до работы в обществе русских «очаровательниц» я успевала побыть и «тупой коровой, которая не видит, что автобус забит», и «жирной свиньёй, которая раскинула ляшки», и «глупой овцой», и «собакой», и многими другими обитателями сельскохозяйственных угодий.  

Сначала я начинала слабо возражать, защищая финскую защищённость, чистоту и тишину от нападок Йонатана, часто называвшую Финляндию «тёмной непросвещённой деревней» с «холодными, бессердечными жителями, все помыслы которых сосредотачиваются на стяжании материальных благ», а потом только раздраженно молчала в ответ.

Но больше всего негодования вызывали у меня разговоры Йонатана о финских женщинах — если он и говорил о них, то только издеваясь над их короткими стрижками и избытком тестостерона. И на рассуждения разумного человека это уже, увы, было не похоже.  

День ото дня росло мое возмущение, и однажды меня всё-таки прорвало.  

Был обычный тёмный зимний вечер, когда Йонатан был у нас в гостях. Он, глубокомысленно читавший какую-то толстенную книгу, оторвал от неё взгляд, о чём-то задумался и вдруг спросил, скучаю ли я по-Петербургу. Он спрашивал это неоднократно и раньше, и этот вопрос значился в моём словаре «слов-долготерпений» под кодовым названием «опять началось».  

— Нет, не скучаю. Ни по Невскому проспекту, ни по мостам, и тоски по знаменитым фонарям я тоже не испытываю, — уже в который раз ответила я.  — Я там ровно неделю назад была.

— А я вот подумал, может съездить туда на выходные? — я заметила вложенный в его книгу туристический проспект по Петербургу.  

— Езжай, — прекрасно понимая, что речь идёт о совместной поездке, я не смогла удержаться от маленькой гадости.  

Он всё понял, надулся и просидел так какое-то время ничего не говоря.  

— Взгляни, гостиница «Астория», — Йонатан был не из тех, кто сдаётся без боя.  

— Там повесился великий российский поэт.  

— Ну хорошо, а вот «Невский Палас».  

— Там застрелили английского бизнесмена.  

— Не город, а мечта юриста, — улыбнулся Йонатан.  

— Там сейчас темнота, грязный снег до колена, ребёнок всегда какие-то вирусы сразу подхватывает.  

— Я тебя иногда не понимаю. Россия… — начал он свою любимую песню.  

— Россия, — подхватила я. — Это высочайшая культура, это чудесные города, Толстенная Москва-Купчиха, поглаживающая весёлое брюшко и Томная Изящная Барышня Петербург, страдающая бессонницей и в полузабытьи бормочащая стихи. Это высоко взлетающие человеческие чувства, это взлетевшие ещё выше на воздух машины с журналистами, чьи темы сочинений отличались от предложенных. Это великие поэты, застрелившиеся от несчастной любви и лежащие на площадке перед дверьми своих квартир политики с простреленными головами, которые думали не так как надо. Это роскошные бутики, заполненные мехами и бриллиантами из окон которых не видны чеченские дети с чёрными от грязи ладошками, с оторванными ногами, просящие милостыню.  

— Ты утрируешь…  

— Инструкция по возвращению поздно вечером из твоего любимого высококультурного театра, — нарочито громко перебила я его. — Открывая дверь в абсолютно тёмный подъезд (лампочки своровали жильцы) петербургского многоэтажного дома, прежде всего надо остановиться и прислушаться, не закрывая входную дверь, может, возможно притаившийся в подъезде маньяк или грабитель даст о себе знать каким-нибудь шорохом или другим звуком. Тогда надо на всю улицу орать. Никто не выйдет, но преступник может обратиться в бегство на верхние этажи. Если в подъезде тишина, то надо взять карманный фонарик или зажигалку в левую руку, а газовый баллончик в правую. Продвигаясь осторожно к лифту надо держать под контролем лестничный пролёт. Около лифта необходимо встать немного от него в стороне и нажимать его кнопку, одновременно держа палец на звонке ближайшей к лифту квартиры, потому что там живёт милиционер. В лифт сразу заходить нельзя, надо опять сначала прислушаться, нет ли там кого-нибудь, а потом тихонько заглянуть внутрь. На своём этаже тоже не следует сразу из лифта выходить. А дверь надо научиться открывать быстро, два замка на первой двери и один-два на второй.  

Я решила не рассказывать Йонатану о том, как в один прекрасный вечер мы с мамой обнаружили на нашей стене в кухне петербургской квартиры странное двигающееся красное световое пятнышко. Выглянув из окна, мы выяснили природу этого явления — на крыше противоположного высотного дома кто-то играл с винтовкой, имеющей лазерный прицел.  

— Все крупные города мира…  

— Именно! — я вспомнила о газетах, в гневе выхватила из лежавших на столике журналов недавно данную мне знакомой почитать криминальную хронику Петербурга и с выражением зачитала упрямцу первый абзац статьи на главном развороте из рубрики «особо чувствительных просим не читать».

  — Пресса всегда… , — упрямился Йонатан.

   — Уймись же уже! — в него полетела газета.

Она упала к его ногам и он невольно брезгливо отодвинул от неё свой мягкий светло-бежевый носок.

— Сколько чудом уцелевших детей, живущих в питерских канализационных люках, спасают твои «холодные и бесчувственные финны, сосредоточенные на стяжательстве материальных благ», развозя им на своей машине еду и одежду. А сколько карельских и петербургских матерей готовы целовать руки твоим стриженным тестостероновым монстрам, возящим им мешками детские вещи и сухие супы.  

Йонатан ненадолго утихомирил свои восторги, но тут, как нарочно, началась неделя русского балета и его опять понесло к сильфидам и самоварам.   …

Через несколько недель нашего с Йонатаном общения я была уже настолько сыта балладами о русских березках, что созрела для решительных объяснений.  

— Я больше не буду с тобой встречаться. Извини, но я не сувенир. Я не хочу быть интересна лишь потому, что я русская, как повар не хочет, чтоб кто-то любил его только за вкусные десерты, которые он умеет готовить.  

— Увлечение русской культурой причиной разрыва отношений быть не может! — уверенно выступил Йонатан-юрист.  

— Наверное, не может, — сказала я и добавила: — Я пойду.  


Ну вот, заболталась и чуть не проехала остановку… и рассказала явно больше чем надо…  

А теперь бегом, надо как следует подготовиться к вечерним мероприятиям. Работы непочатый край — новые босоножки требуют совершенно нового подхода к макияжу глаз.    

Лизка открыла мне дверь и сразу заметила обувную коробку, не смотря на то, что я старательно, но без особого успеха, попыталась спрятать ее за спиной. Она только вздохнула и принялась ворчать по-поводу йогурта, оказавшегося не детским.  

Я тут же открыла коробку и с довольным видом стала рассматривать свою покупку. Лизка с ужасом воззрилась на этот плод больной фантазии известных дизайнеров, напоминавший две Эйфелевых башни, если только кто-нибудь в состоянии представить себе Эйфелевы башни, сделанные из фольги и перьев, которые надеваются на ноги.  

— Носи что хочешь, — заявила Лизка. — Но сделай, пожалуйста, так, чтобы ни мои одноклассники, ни их родители тебя в этом не видели…

Глава третья здесь.

10 thoughts on “ПЕРЕВОДЧИК.ГЛАВА ВТОРАЯ.

      1. Спасибо большое) Очень интересно!