ПЕРЕВОДЧИК. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Глава первая здесь.

Через какое-то время терасса начала казаться нам тесной.  

Мы прогулялись немного по вечернему, не на шутку развеселившемуся, Хельсинки и направились к одному из излюбленных наших местечек на десятом этаже гостиницы.

В приподнятом настроении, с невероятным шумом, который может производить только трио русских женщин, сдобренное настоящей итальянской крикуньей, мы вывалились из лифта и сразу заполнили собой довольно-таки большое фойе бара.  

Здесь нас ждала небольшая неприятность.  

— Оставьте, пожалуйста, пиджаки на вешалке, — задержал нашу уже влетавшую в бар компанию швейцар.  

Люба посмотрела на меня озадаченно: её облегающий пиджак не подразумевал наличия под ним блузки. На меня похожая на приказ просьба швейцара тоже не произвела приятного впечатления: я надела под лёгкий блейзер тоненький топик и вовсе не намеревалась окоченеть под мощными вентиляционными трубами бара.  

— Нам нужны наши пиджаки, — ещё вежливо заметила Люба.  

— Я не могу пустить вас в бар верхней одежде, — упрямился швейцар.  

— В ВЕРХНЕЙ ОДЕЖДЕ?! — подняла брови Люба, уже начинавшая закипать.

Посетители в фойе смотрели на разыгрывавшуюся сценку с явным интересом.  

— Верхнюю одежду надо сдать на вешалку.  

— Если я сдам мою верхнюю одежду на вешалку, ты пустишь меня в бар в лифчике? — не выдержала Люба.  

Швейцар молчал, загораживая от нас вход в бар внушительной фигурой. В рядах зрителей послышалось неприятное хихиканье.  

В это время две финки, одна в пиджаке, а другая в кожаной куртке, оглядывая нас с явным презрением, беспрепятственно прошествовали в бар.  

— Да ты же их пропустил в кожаной куртке! — не сдавалась Люба.  

— Сдайте верхнюю одежду в гардероб, — услышали мы в ответ.  

В это время Валери, которую никто и ничто не осмелилось бы остановить, и которая была уже в баре, устав ждать нас выглянула из-за двери.  

— Вы что застряли, красавицы? — удивлённо рассматривая нашу компанию спросила она.  

— Он не пускает нас, требует, чтобы мы сняли пиджаки, а финок только что пустили в кожанных куртках. У него явно что-то с головой.  

— Это у вас что-то с головой, если до вас до сих пор не дошло в чём дело, — ответила Валери и довольно резко спросила у швейцара:

— Ты сам прекратишь это безобразие или я найду менеджера вашего бара?  

— Мы можем сами выбирать клиентов, — заученно продекламировал швейцар, который понял, что Валери бесполезно долдонить о вешалке. — Это приказ менеджера.  

Валери вышла из бара, и, наградив швейцара взглядом, который он вряд ли когда-нибудь забудет, гордо повела нас под руки восвояси, как классная дама из Института Благородных Девиц удалилась бы со своими подопечными из общества, недостойного внимания столь благовоспитанных юных особ.  

Наша компания вошла уже в лифт, когда до не понявшей ни слова Люси дошло, что что-то здесь не так.  

— А почему мы ушли? — спросила она со взглядом ребёнка, который после того, как его родители больше десяти лет били друг друга сковородками по голове, спрашивает, почему мама и папа не хотят жить вместе.  

Я не успела сделать Валери никакого знака и она чётко осветила Люси ситуацию:  

— Потому что мы русские. В Хельсинки многие бары не пускают проституток, а быть русской вполне достаточно, чтобы тебя считали проституткой.  

Этого ей не следовало говорить, но она была не в курсе противорасистских убеждений Люси.  

Ножка в греческой сандалии в тот же момент протиснулась между уже почти закрывшимися дверями лифта, лифт послушно открылся и Люси с боевым кличем уже брала разгон в направлении ничего не подозревавшего швейцара.  

— Мер-р-р-рд! — раскатисто пронеслось по фойе сочное французское ругательство.

Все вокруг притихли, казалось, что даже доносившаяся из бара музыка зазвучала намного тише.  

Люси неслась на швейцара подняв в воздухе один кулак и напоминая одновременно женскую фигуру с знаменитой картины «Свобода на баррикадах» и древнюю воинственную амазонку.

Сходство с последней довершали цветастое платье-туника и греческие сандалии.  

Она ругалась на всех известных ей языках так, что человек, не знающий французского, итальянского, английского, русского, а также языка русских эмигрантов Парижа понять ничего не мог.  

Швейцар, очевидно не владел всеми вышеперечисленными языками, но тестированием его лингвистических способностей никто и не собирался заниматься: чувства Люси были понятны без слов.

Молодой, полный сил завсегдатай тренажёрного зала, видавший в дверях бара разные виды, но никогда ещё, особенно в девять вечера, подобной агрессии со стороны посетителей не подвергавшийся, невольно отступил назад, споткнулся о порог двери и сел со всего маху на отполированный до блеска паркет.

Там он и остался сидеть, широко раскрыв глаза в ожидании решения своей судьбы, которая со скоростью звука надвигалась на него в лице маленькой разъярённой француженки.  

Люси затормозила прямо над ним, и, встав между его раздвинутых ног и нависнув над ним, вероятно из-за подсознательного желания казаться больше, начала темпераментно разъяснять ему свою позицию по-отношению к расизму.

Я невольно порадовалась за них обоих — у Люси ещё не выветрилась из головы теория о неприятии насилия, поэтому она удержалась от более кровопролитных изъяснений, закончившихся бы для пылкого борца за равноправие в специально отведённом для них месте — в Хельсинской каталажке.  

До Люси начало, впрочем, постепенно доходить, что от её лекции нет никакой пользы, когда её не понимают, и перешла на более или менее понимаемый английский, щедро перемежая речь именами международно известных русских классиков, с целью сделать выступление ещё более наглядным:  

— Русские дать Достоевский! Балет! Русский дать космос! Толстой! Я злой, что я не русский! Ты знаешь русский культура? Ты знаешь русский душа? Ленин! — уже совершенно некстати припомнила Люси.  

— Все люди хороший! Все могут ходить в бар! Расист! Гитлер! — видя, что Люси переходит к более серьёзным обвинениям, мы с Любой заторопились к ней с целью отодрать её от швейцара.

Из конторы уже спешил на подмогу охранник и сопротивление явно начинало превосходить наши силы и по части веса, и по части полномочий.  

Мы волокли брыкающуюся, отчаянно вырывающуюся и вопящую, как дикая кошка, Люси к лифту.

Когда мы с неимоверными усилиями запихали её в лифт, она всё-таки сподобилась вырваться на свободу и, прежде чем двери лифта закрылись, присутствующие увидели её кулачок, описавший в воздухе боевого вида дугу и услышали обвинение, не оставляющее больше места для разъяснений:  

— Вы Ку-у-клу-ускла-а-а-а-а-н….. — впрочем, большая часть этого вопля осталась в лифте и досталась на долю наших несчастных ушей.  

— Это им всем, — пояснила Люси. — Я не говорить «Вы» этот большой мерд. Они все смотреть и ничего не делать.  

И вдруг, внезапно обессилев, она съехала на пол лифта и громко заплакала, как обиженный ребёнок.  

— Вы такие хороший и красивый! Как он может так делать вам?  

Хороший вопрос.

Только вот что же Люси на него ответить?    

Всё время молча наблюдавшая за происходящим Валери выглядела очень недовольной.  

— Как бы не было обидно, нельзя терять контроля над собой, — сказала она материнским тоном, обращаясь к Люси. — Здесь, деточка, тебе не Париж, и за такие выходки можно угодить в участок и …  

— Успокойся, — прервала её не верившая в заботу Валери о Люське Люба. — Твои клиенты по барам не ходят. Они сидят сейчас с увеличительными стёклами над какой-нибудь протухшей книжкой или кисточкой отчищают песок с какой-нибудь древней скорлупки в песках Сахары. И вообще, чем больше будешь в общественных местах скандалить, с твоей величественной внешностью, тем быстрее попадёшь в Парламент…  

Валери не сочла нужным удостоить это замечание ответом и, повернувшись ко мне, тихо добавила:  

— Она же остановилась у вас? Ты не подумывала сделать себе и ребёнку прививку от бешенства?  

Да, подумала я, Люси не совсем нормальная. Вряд ли бы нормальная женщина бросила богатого любовника загорать одного на Ривьере и примчалась первым самолётом в Петербург, нагруженая тюками детской одежды и детского питания, узнав, что я осталась одна с маленьким ребёнком без работы и без денег.

Но это вряд ли впечатлит Валери…  

— Не будем терять весь вечер из-за этих идиотов, философски заметила дипломатичная Люба, но по её тону чувствовалось, что она на стороне Люси, а в понятие «идиоты» входят не только швейцар, охранник и любопытствующие в фойе бара. — Ведь это не единственный бар Хельсинки.  

К счастью, этот бар был действительно далеко не единственным.

Мы прошли пару кварталов по беззаботному, радовавшемуся пятнице городу и, несмотря на острое чувство обиды, нам стало немного полегче.

Типичная русская особенность — посопели и забыли…

Лишь Валери с недовольной физиономией что-то бурчала себе под нос и держалась несколько позади от нас, очевидно из опасения новых выходок Люси.  


В известном, причудливо освещённом ночном клубе, под эстетичным названием «Театр» (который после двух часов ночи обычно больше смахивал на цирк с плохо дрессированными приматами), нас встретили широкими улыбками два накаченных швейцара. Они были так похожи на предыдущего работника сферы обслуживания, что их улыбки были с нашей точки зрения довольно подозрительными. Всё время озираясь, словно боясь, что они передумают, мы, притихшие, вошли внутрь.

Ничего, не передумали. У этого ночного клуба другие принципы выбора клиентов.  

— Ну что, красавицы, шампанского? — спросила наша начавшая оттаивать Снежная Королева.  


Должна признаться, что в тот вечер мы замечательно повеселились, с лихвой компенсировав обиды количеством спиртного.

Точно не помню, что там происходило, но какие-то обрывки этого вечера всё-таки в памяти сохранились:

Люба, заявив, что настоящие мужчины вымерли, как вид, громко жалуясь на отсутствие присутствия рыцаря на белом коне, сняла с ноги лодочку со внушительной шпилькой и, наполнив её до краёв шампанским, лично осушила с быстротой, которой настоящий мужчина позавидовал бы. Кажется, для этого мы ещё нарисовали ей карандашом для подводки глаз шикарные, закрученные в колечки чёрные гусарские усы — для создания романтической атмосферы…

… Едва державшийся на ногах джентельмен средних лет, весьма приличного в остальном вида, по-купечески рассыпал веером на пол к нашим ногам свои многочисленные кредитные карточки. Затем, впрочем, он значительно испортил эффект от красивого жеста, в течении следующего часа выныривая то здесь, то там между ногами танцующих и тщательно собирая доказательства своей финансовой обеспеченности назад в бумажник.  

… Потом было очень-очень весело и все ужасно нас смешило, особенно весёлые швейцары, которые на выходе приглашали нас приходить ещё, потому что у них давно не было так весело, как в этот вечер

… Хм, они имели в виду весь бар или себя?…  

… К невероятному облегчению Валери Люси потерялась сразу же после входа в бар.

Я за неё не волновалась: один раз Люси предприняла двухнедельный марафон по злачным барам Амстердама и даже не начала курить.

Она не пропадёт!  

После выхода из ночного бара у меня произошло затмение памяти, и только открыв дверь своего таунхауса я вернулась к действительности.

Я зашла внутрь и увидела стоящего в середине нашей гостинной внушительных размеров пегаса, который сосредоточенно вылизывал одно из больших кресел с бархатной обивкой.

Решив, что я действительно перебрала, я обошла пегаса, который при этом весьма подозрительно на меня посмотрел, и рухнув на диван, отключилась.

Глава пятая здесь.

Один ответ на “ПЕРЕВОДЧИК. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Добавить комментарий

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s