ПЕРЕВОДЧИК. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Глава первая здесь.

Из окна моего домашнего рабочего кабинета была видна небольшая проезжая дорога, вышеупомянутая лошадиная тропа и другой дом, во дворе которого беспрестанно вопил маленький ребёнок с потрясающе развитыми для своего возраста лёгкими.  

Я сидела перед окном на стуле, на коленях у меня покоилась литровая коробка с мороженным «Мёвенпик», устроенная на подушке, чтобы коленям не было холодно, а на столе стояла изрядная батарея бутылок, в разной степени наполненных сидром.  

Я по очереди брала столовой ложкой здоровенный кусок мороженого, отправляла его в рот, какое-то время наслаждалась вкусом, а потом запивала его сидром прямо из первой попавшейся под руку бутылки. Впрочем, несколько раз я обнаруживала в этих бутылках застрявших там мух, поэтому, невзирая на собственную меланхолию, всё-таки стала поглядывать на бутылки, прежде чем из них пить.  

От моей вполне стройной фигуры не осталось и следа. Я растолстела килограмм на восемь, отчасти из-за нездорового рациона, состоявшего исключительно из мороженного «Мёвенпик» и сидра, а отчасти из-за того, что мне лень было пошевельнуться.  

Я, наконец, стала настоящей гражданкой Финляндии — у меня началась депрессия.  

До финского зануды нужно было еще расти и расти, но и депрессия — значительный шаг на пути интеграции в слои местного населения.   Началась моя меланхолия незаметно — я вдруг четко поняла, что, по каким-то независящим от меня причинам, нормальный муж с палочками для ходьбы мне не грозит. Нормальные мужья уже давно разобраны и мне достаются только уникальные индивидуумы, в хозяйстве никакой ценности из себя не представляющие.  

Поняв, что мне , несмотря на такой солидный возраст (32 года!) не на кого опреться ни духовно ни материально, я невольно задумалась и о материальном своем положении. Дела фирмы шатки до предела, и я полностью завишу от количества клиентов. Работы нет и надежды на ее появление тоже нет. Собственности — старая стиральная машина, набор мебели из «Икеа» и резиновые сапоги в навозе. Впрочем, есть же у нас лошадь.  

А вот размышления о лошади, точнее о том, что накопленные деньги кончаются, и стали последней каплей в чаше моих невзгод, которая, переполнившись, опрокинулась, выплеснулась и застыла в форме самой отвратительной депрессии, которую только можно придумать.  

И беспрестанно капающий за окном жиденький серый дождик настроения мне не тоже улучшал.  

Когда обеспокоеные тем, что я не отвечаю на звонки, девочки заявились в нашу гостинную, куда я для разнообразия сползла вместе со своими депрессионными реквизитами, они меня не узнали. Они увидели перед собой опухшее, лохматое существо с огромным прыщом на носу и с полосами на коже от облезшего автозагара. Война с этим прыщом шла кровопролитная, но все сражения почему-то были в пользу прыща.  

— Вот, мы тебе говорили, а ты не слушала, — необыкновенно сжато и доходчиво объяснила мне причину моих неприятностей Люба.  

— Если бы она тебя всё время слушала, она бы сейчас была но восьмом месяце беременности, вынашивая обезжиренных внуков мамаше твоего знакомого, — осадила её Валери.  

— Ну, в принципе, размеров я достигла таких же, — заметила я невесело, громко икнула и принялась отдирать с руки длинную пленку средства для автозагара, остатки которого напоминали тигриные полоски.  

— А может сходим как-нибудь на дискотеку? Потанцуем? — пыталась подбодрить меня Люба.  

— Если в городе найдётся специальная дискотека для женщин, — задумчивым бесцветным голосом ответила я. — Есть же спортивные залы только для женщин — и эту замечательную идею несмешения полов надо всячески подддерживать и развивать. Школы для девочек, университеты для девочек (впрочем, там обычно и так только девочки). Отдельные кинотеатры, не показывающие спасение мира с помощью дробящего зубы противников удара ноги, где показывали бы только глубокосодержательные фильмы. Магазины, куда имели бы право входить только женщины. Банки для женщин, рестораны для женщин. И отдельные туалеты надо отстоять: красишь губы у зеркала и вынуждена слушать не самые приятные звуки … А потом он ещё выходит из кабинки и строит глазки. И ещё улыбается … Дискотеки для женщин, где на тебя не выльют пиво и никто не скажет тебе: «Д-дддай тел-лефон! Ик!» и не заснёт у тебя на плече после этого. Дома только для женщин. Районы, а лучше целые города. С фонтанами, парками и широкими местами для парковок. И с работающими ночью киосками с мороженым и шоколадками. А ещё лучше — целые страны только для женщин.  

— С дымящимися трубами заводов, изготовляющих вибраторы, — тихо дополнила Люба.  

Я кивнула.  

Девочки притихли и смотрели на меня со смешанным чувством ужаса и восторга. Разумность большинства моих мыслей они, судя по всему, не отрицали.  

— Ну а как на работе? — робко постаралась сменить тему Люба.  

Я воззрилась на нее с тоской — спасибо, что напомнила, лучшая подруга.  

— То есть с фирмой, — торопливо исправилась Люба.  

— Не знаю, — ответила я. — Наверное, еще не закрыли за долги.  

Тут я немножко кривила душой — я вполне могла позволить себе развалиться на балконе, потому что большинство клиентов были в отпуске, что для меня неожиданностью не было и финансовым крахом моей фирме не грозило. Но если уж взялась депресничать, надо испить страдания полной чашей.  

— Аааа… как лошадь? — уже совсем некстати осведомилась Люба.  

Я заломила руки в тоске и потянулась за одной из бутылок.  

— Слушай, Васисуалий Лоханкин, — не выдержала до этого молчавшая Валерия. — Вот ты тут сидишь, похожая на бочку с сидром, а чем занят твой ребенок?  

— В конюшне, как всегда, — махнула я рукой, на счет этого я совершенно не сомневалась. А надо бы было.    


Если бы я не поленилась дойти до конюшни, то увидела бы кое-что очень интересное. В загоне Стефани появилось несколько лошадиных игрушек, деньги на которые отнюдь не происходили из моего кошелька. На пони была недорогая, но новая красивая попонка, на гвозде около двери в загон висела новенькая сбруя, а сама достопочтенная наша старушка бесперебойно жевала вкусненькие лошадиные печенюшки. Но я в конюшне не показывалась, и посему обо всех этих весьма подозрительных новшествах понятия не имела.   Обо всем этом я узнала несколько позднее.  

Я сидела, как обычно, на балконе в привычном состоянии легкого похмелья, когда заснуть еще не можешь, но и делать ничего уже ни в состоянии.  

Раздался звонок в дверь. Раздраженно подумав, кого это там нелегкая несет, я решила сначала не открывать. А потом вдруг любопытство и желание увидеть кого-либо новенького взяли верх и я неторопливо сползла к входной двери. Если это какой-нибудь продавец, будет здорово сорвать на нем сердце и отослать подальше. Открыв дверь, я увидела нашу соседку — госпожу Виртанен.  

Визит данной особы не мог сулить ничего хорошего. До этого момента госпожа Виртанен никогда не удостаивала нас такой чести и дело, из-за которого она пошла на такой решительный шаг, как визит в наше скромное жилище, должно было быть серьезным. Я судорожно начала соображать: не положила ли я случайно в депрессивном помутнении сознания бутылки из-под сидра в общий мусорный бак? Не перекосилась ли на несколько градусов наша калитка после недавней небольшой бури? Или того хуже — не пробилась ли густая высокая трава, царившая на нашем внутреннем дворике на безукоризненно выбритый, как область бикини у фотомодели соседский двор? Все эти ужасные нарушения общепринятой общественной дисциплины грозили мне серьезными неприятностями.  

Кроме всего прочего, я отлично знала, что пожилая соседская чета не переносила нас на дух из-за нашей национальности. Туговатые на ухо старички иногда достаточно громко разговаривали на своем дворике и самое безобидное, что я довольно-таки часто слышала в наш адрес, было сетование на умственную отсталость хозяина, сдавшего нам квартиру и теплые пожелания того, что он все-таки опомнится и «выставит рюсей на улицу» в эмигрантский квартал, где им и надлежит находиться.  

С одной стороны я финских пожилых людей великолепно понимаю — я вряд ли бы подпрыгивала от радости при звуках немецкой речи, если бы в детстве наблюдала в небе пролетающие над моей головой фашистские бомбардировщики. Вряд ли бы была особо счастлива, если моя семья была бы выгнана из своего дома и отправлена неизвестно куда, на милость полуразрушенного государства. Но, извините, я же в бомбардировщиках не сидела! И Лизка тоже, насколько я знаю. Я вообще придерживаюсь о войнах того же мнения, что и Эрнест Хемингуэй, заявивший, что «война — это самое большое свинство». Я даже, в отличие от Люси, никогда не полезла бы в наемные легионы. Дак что же на нас обижаться?!  

Я расправила плечи и в момент протрезвела, приготовившись к обороне.  

Но самое интересное, что госпожа Виртанен не собиралась на меня нападать. В ней явно происходила какая-то внутренняя борьба, но агрессия в ее поведении не просматривалась. Неуверенно потоптавшись на месте (что было этой дородной даме абсолютно неприсуще) она вдруг громко вздохнула, подошла ко мне и неловко заключила в свои объемные объятия. Судя по тому, как она неуклюже это сделала, у нее давно не было в этом вопросе практики.  

Я чуть не задохнулась от неожиданности. Интересно, как сильно от меня несет алкоголем? Хочет проверить, пью ли я как сапожник? Вызовет полицию?  

Но госпожа Виртанен явно не собиралась заниматься тестированием на содержание в моей крови алкоголя. Со словами «золотое сердце» она сунула мне в руки конверт и нерешительно потрепала меня по плечу.  

— Лишними, я думаю, не будут, — сопроводила она свои странные действия комментарием, развернулась и направилась в сторону своего крыльца.  

— Спасибо, — пробормотала я и закрыла за ней дверь. Хмеля как не бывало. Я осторожно открыла конверт, в глубине души надеясь, что в нем нет ни яда, ни бомбы. И застыла на месте — в конверте лежала купюра размером в сто евро.  


Если в моем доме наблюдаются непонятные явления, вроде лошади в гостинной, наполненных водой воздушных шариков в унитазе, пятна от киселя в виде карты Японии на стене в гостинной, растаявшей шоколадной конфеты в моих новых бежевых босоножках из замши или добровольно отданных мне сварливой соседкой ста евро — я всегда знаю, у кого следует искать разъяснений.  

— Лиза, — строго сказала я пришедшей вечером коновладелице. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?  

— Нет, — беззаботно ответила Лизка, опустив глаза и рванула было в свою комнату. Но от моего внимания опускание глаз не укрылось.  

— А придется, — я задержала ее за рукав.  

И Лизка раскололась.  

Она со своей лучшей (и абсолютно безмозглой, насколько я знаю) подружкой начала пасти Стефани на ближайшем к конюшне роскошном лугу, благо запрещено это не было. Неподалеку находилась большая детская площадка, где изнывавшие от каждодневных куличиков мамаши несказанно радовались появлению в зоне видимости Стефани, к которой, узнав ее кроткий нрав, с большим удовольствием подводили познакомиться своих карапузов. Наиболее крепко научившиеся стоять на ногах обитатели песочницы сразу высказывали твердое решение взгромоздиться Стефани на спину и совершить увеселительную прогулку верхом. Вот подружки и решили — мамашам было предложено катать своих отпрысков за символическую плату, размер которой мамочки определяли сами. Видя своего счастливого дитятю, восседающего на лошади и, с видом казацкого атамана горделиво обозревающего окрестности с непривычной высоты (выше мамы!), мамаши не скупились. Как призналась Лизка, гонорар за два-три круга вокруг луга редко составлял меньше двух евро.  

От этого рассказа я похолодела. Мне начал грезится налоговый инспектор, из-за тяжести экономического преступления сделавший исключение и явившийся к нам домой лично. И толпа младенцев, с гипсом на руках и ногах, сопровождаемые бурно жестикулирующими мамашами, около нашей двери.  

— Лизка, — сказала я . — Ты хочешь в тюрьму?  

— Я? — искренне удивилась Лизка. — А разве есть детская тюрьма? — добавила она тут же с нескрываемым интересом.  

Впрочем, она тут же опомнилась.  

— Да при чем здесь я, — объяснила она мне тоном, каким взрослая тетя объясняет маленькой и непонимающей элементарных вещей пигалице на какой сигнал светофора надо переходить улицу. — Ты же за меня отвечаешь.  

Я вздохнула:  

— Лиза, не смей больше этого делать.  

Лизка начала оправдываться:  

— Я же хотела нам помочь… и у всех лошадок есть игрушки и вкуснятинки, только Стефани стоит в этом голом стойле, в старой попо-о-о-о-о-оне, — заныла она. Но меня трудно было разжалобить.  

К тому же эта история никак не объясняла внезапную доброту госпожи Виртанен. Я решила бурить пласты Лизкиного вранья (точнее умолчания) дальше.  

Оказалось, что дело обстояло очень просто: Лизка трогательно рассказывала всем желающим, которых было немало, волнующую историю спасения Стефани. А в рядах мамочек оказалась одна журналистка-фрилансер из местной небольшой газетки, которая строчила статьи сидя дома с малышкой. Она от всей души возмутилась решению сделать из старой доброй трудяги колбасу и опубликовала в своей газете статью, украшенную фотографиями Лизки, восседающей на смирно дремлющей Стефани.  

— Так, — сразу возмутилась я. — А кто ей дал разрешения публиковать в газете твою фотографию?  

— Ты, — скромно ответила Лизка.  

Я почувствовала, что начинаю сходить с ума.  

— Я же тебе принесла на подпись бумажку, — напомнила мне местная знаменитость.  

Я напрягла свою разжиженную сидром память и действительно припомнила, что в один из темных дождливых вечеров, когда я уже по самые уши была погружена в «мевенпиково- сидровую» нирвану, Лизка сунула мне невзрачный на вид листок, который я не глядя подмахнула, решив, что это какая-то очередная глупая бумажка из конюшни.  

Теперь все стало ясно.  

Я грозно уставилась на Лизку и молча протянула руку в выжидательном положении.  

Лизка помялась, поднялась к себе и вернулась с аккуратно сложенной свежей газетой. Фотография действительно впечатляла, а текст отличался такой драмой и надрывом, что я решила посоветовать автору переехать в Бразилию и начать писать сценарии для знаменитых мыльных опер. Не удивительно, что даже госпожу Виртанен пробрало.  

Нет, здесь невозможно даже как следует впасть в депрессию. Стоит только на минуту потерять контроль и все встает вверх дном. В один прекрасный день я смогу обнаружить у себя долг в несколько миллионов евро, спьяну подписав договор о приобретении небольшого острова в Средиземном море, вместе с маленьким летним сарайчиком, пристроенным к большим и благоустроенным конюшням.  

Я вздохнула, приняла душ, сделала укладку и накрасилась. А потом мы с Лизкой направились в госпоже Виртанен, чей длинный нос неизменно торчал за кружевной занавеской и привычно спрятался внутрь при нашем появлении во дворе. Мы еще раз ее поблагодарили и пригласили сходить вместе с нами на конюшню проведать Стефани, на что она, немного помявшись, с величайшей радостью согласилась. Не трудно догадаться, как ей наскучило в полной бездеятельности сидеть около своего тихого супруга, развлекаясь лишь скудной возможностью ущучить кого-нибудь из соседей за каким-нибудь мелким незаконным занятием.  

После вышеперечисленных событий моя депрессия начала сходить на нет. Окончательно же я избавилась от нее, когда в один солнечный денек мы с Лизкой направились на прогулку на берег моря, находящийся неподалёку от нашего дома.  

Мы уселись на скамеечке и я достала из сумки чай в термосе и пару толстых сандвичей, сочащихся майонезным соусом. Осень готовилась сдать вахту зиме и было замечательно, умудрившись ухватить солнечный день, неспешно прогуляться по пустому берегу и выпить, сидя на скамейке, горячего чайку.  

Вдруг зазвонил мой телефон. Я лениво достала его из сумки. Ого — Ари.  

Не особо сознавая, что я делаю, я размахнулась и с необъяснимым удовольствием закинула телефон в море настолько далеко, насколько только могла.  

Чувство облегчения от проделанного трюка мне трудно передать — как будто я закинула в море не современное средство связи, а маленький контейнер с тяжелыми отходами, в который были утрамбованы недели, проведенные в нашем кабинете в обнимку с сидром и депрессией, яхты, пеленки на кипарисах и директора русских заводов, наотрез отказывающиеся есть лягушек.  

Лизка проводила телефон грустным взглядом — это был предмет её глубочайшей зависти. Она вожделенно смотрела на него и всё время спрашивала, не собираюсь ли я обзавестись новым телефоном, что связывалось не с Лизкиной заботой о том, чтобы у меня были суперновейшие средства связи, поддерживающие, кроме всего прочего имидж предпринимателя, а с тем, что она надеялась заполучить этот телефон себе.  

— Кто звонил? — сварливо спросила Лизка, ища виновника очередного бездумного поступка своей ненормальной мамаши.  

— Ари, — небрежно бросила я.  

Никогда до этого и так особо нежных чувств к Ари не питавшая Лизка (которая со своими выпачкаными в навозе сапогами в эклектический интерьер не вписывалась) тяжело вздохнула и угрюмо проконстатировала ситуацию:  

— От этого гадины одни убытки …

Глава шестнадцатая здесь.

One thought on “ПЕРЕВОДЧИК. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.